Сон в Нефритовом павильоне

в котором использовались то лексические значения иероглифов, то их звучание; способ этот существовал до тех пор, пока в 1444 г . не было изобретено корейское фонетическое письмо. С этого времени поэзия на родном языке – в жанрах сиджо (трехстишия) и каса (поэмы) – получает все большее развитие; славу ей принесли в XVI – XVII вв. пейзажная, «отшельническая» лирика Чон Чхоля и Юн Сон До, патриотические стихи Пак Ин Но.
Проза же продолжала пользоваться ханмуном, хотя в ней происходили важные перемены. От исторических и агиографических сочинений отделилась собственно художественная проза. Поначалу, в XII – XIII вв., то был «пхэсоль» – коротенький занимательный рассказ, взятый главным образом из фольклора, услышанный из уст рассказчика на городской площади, на базаре или на проселке. Сыграли свою роль в развитии сюжетной прозы и так называемые неофициальные истории, авторы которых, не связанные требованиями канона, перемежали изложение исторических фактов новеллистическими эпизодами реально бытового или фантастического характера.
Следующим шагом – его первым сделал Ким Си Сып, о котором шла речь в начале статьи, – было создание новеллистики, которая «генетически может рассматриваться как некий идейно художественный синтез письменной исторической и устной фольклорной традиций. Причем конфуцианская историография тяготела к изображению «реального факта», фольклорная традиция в основе своей буддийско даосская, – к изображению сверхъестественного» . По видимому, эту характеристику можно распространить и на появившиеся позднее крупные прозаические формы, на роман и повесть.
Повесть на ханмуне, «сосоль», возникла во второй половине XVI в., когда могущество королевской династии Ли стало клониться к упадку и в стране обострились социальные противоречия. Борьба за власть феодальных группировок, паразитизм многочисленного сословия дворян янбанов, разорение народа, слабость центральной власти и армии, обнаружившаяся во время японского нашествия («имджинской войны» 1592 – 1598 гг.), равно как и вызванный ею патриотический подъем среди населения, – все это нашло прямое или косвенное отражение в повествовательной литературе.
В блестящих сатирах аллегориях Лим Чже (Им Джэ, 1549 – 1587) «Мышь под судом» , «Город печали» и других мы найдем протест против насилия и произвола, против бездушного отношения к простому люду и вместе с этим призыв покарать «мышей», жрущих народное зерно. По иному выражены сходные настроения в «Повести о Хон Гиль Доне» Хо Гюна (1569 – 1618). Ее герой, сын аристократа от наложницы, отчаявшись занять достойное место в жизни, образует разбойничью вольницу, с помощью магии одолевает всех врагов, отнимая добро у богачей и раздавая его бедным, а затем уводит свою ватагу в неведомую страну, где все равны и счастливы. Как отмечает Л.Е. Еременко, эта повесть «впервые в корейской литературе не только поднимала вопрос о социальной несправедливости и о необходимости уничтожить ее, но и рисовала идеал – утопическое общество без насилия и угнетения» . Героика народной войны с иноземными захватчиками воспета в «Имджинской хронике» неизвестного автора. И рядом с подобными эпическими полотнами существуют повести куда более камерного звучания, раскрывающие внутренний мир героев, такие, как «Унён» Лю Ёна или «История Чу» Квон Пхиля. Обе они рассказывают о любви, о страданиях, которые причиняет невозможность соединения любящих или измена одного из них, и кончаются печально…
При всем разнообразии тематики и способов изображения действительности – от аллегории и фантастики до бытового